Бри32
Лучше стыдно, чем никогда.
Название: Немного иначе
Автор: Бри32
Размер: миди
Пейринг/Персонажи: Виктор Никифоров/Юри Кацуки (онименяются, но т.к. отношения двигает Витя - вот пусть и стоит первым)
Категория: слэш
Жанр: Романтика, Драма, Повседневность, AU
Предупреждения: своеобразный оос в рамках ау и ЮСТ. Именно капсом.
Рейтинг: R
Краткое содержание:Витя с детства обожает кататься на коньках, восхищается профессиональным японским фигуристом и его сердце замирает от звуков фортепиано.
AU: в начале истории Виктору шесть, он постепенно взрослеет и оказывается покорен катанием Юри, который старше его на четыре года и знать не знает о своем маленьком фанате.

6 лет.


С самого детства Виктора убеждали, что он любим этим миром. Его опекает тот абстрактный небесный Бог, в которого верила бабушка, когда соблюдала посты, ставила свечку в храме, если кто-то из семьи болел, и молилась накануне экзаменов внуков. Или иное божество, в кого верили другие люди. Иногда Витя тоже верил, что является любимчиком у Судьбы, которая дарила ему много счастливых случайностей. Мама когда-то шутила, что человек, названный Виктором Никифоровым, дважды победителем, не может не стать кем-то великим. «Разумеется, если постарается» — обычно добавляла она, перед тем как начать его учить читать по слогам или стоять на коньках.
Лед ему долго не давался. Предательски скользил под ногами и больно обжигал руки при падениях. Приходилось провожать завистливым взглядом старшеклассников, которые уже уверенно рассекали пространство катка у соседней школы. Но Виктор слышал, что ему говорили, какую мысль внушали. Если не получается — пробуй еще, приложи больше усилий и труда и они окупятся сторицей. Поэтому рождественским утром он проснулся совсем рано, когда за окном еще стояла темнота, и отчетливо решил — сегодня должно произойти чудо. Он просил о нем деда Мороза, просил Бога и мир. И, схватив потрепанные коньки, доставшиеся от выросшей из них сестры, убежал на каток. Весь день катался один одинешенек, пока его не нашла сбившаяся с ног, запыхавшаяся и перепуганная до полусмерти мама. Но прежде чем она бы его отругала, он подлетел к ней, чуть не столкнув в сугроб у залитой коробки.
— Смотри, мам, у меня получается! Я научился!
Он чувствовал словно светится от восторга, бесконечно гордый и спешащий поделиться новостью со всем миром, который так его обожал в ответ.
Витя помнил, как мама тяжело вздохнула, покачала головой и промолчала. А потом улыбнулась, поправила сползшую на лоб шапку и взяла его за руку. Вечером за ужином он, не умолкая, хвастался сестре и отцу. В конце концов, мама фыркнула под нос: «Чем я буду каждый раз с ума сходить, не зная куда он удрал на сей раз, пусть лучше ходит к Яше». И, мстительно растолкав спозаранку, отвела его в Ледовый дворец.
И Витя влюбился в первый раз — навсегда.
Не в соседскую девчонку или звезду с телевизионного экрана, как остальные. А в пробирающий до костей морозец на катке, в залитый светом искрящийся лед, поскрипывающий под коньками. В зычный голос Якова Давидовича и его горячие руки, помогающие, направляющие, которыми он учил всех детей в группе разговаривать со льдом. В шумных ребят, кто постарше, кто помладше, катающихся рядом. Которые обидно смеялись, видя его падения, и провожали восхищенными взглядами, когда у него получалось особенно изящное вращение.
Витя от всей своей души, во всю силу детского сердца полюбил каток и все, что с ним связано. Так, как мог, насколько хватало дыхания. С раннего утра бежал во дворец, оттуда домой, торопливо обедая и тут же исчезая снова в направлении льда, пока сестра не забирала его. Приходя глубоким вечером, отмахиваясь от обеспокоенных взглядов семьи, крепко обнимал маму, залезал к отцу на колени и рассказывал обо всем произошедшем за день. Хвастал когда удавалось освоить новые шаги, смущенно краснел, если не очень, и засыпал в углу серого диванчика в мелкий синий цветочек.
Ему было шесть и в его теле родилась страсть ко льду, неумолимая и незатухающая. Следующая за ним на протяжении всей жизни.

***

7 лет.


С появлением в привычном укладе такого явления как школа, об утренних тренировках пришлось забыть. Будучи истинным жаворонком на радость родителям, он не видел проблем в том, чтобы рано проснуться. Но Витя огорченно вздыхал, проходя с мамой за ручку мимо дворца. Даже несмотря на то, что Яков Давидович не позволял кататься дольше пары часов, ему нравилась сама атмосфера катка. Выполняя разминку на полу, можно было переброситься парой фраз с друзьями, а во время перерыва посмотреть выступления фигуристов на большом экране телевизора в тренерской. После тренировок Яков зачитывал им теорию, пока техника выполнения элемента не отскакивала от зубов. Виктор пребывал в родной стихии, окруженный такими же, как он сам, восторженно влюбленными в лед.
В школе все было иначе. Непоседливому мальчишке с трудом давалось умение высидеть целый час без движения, не отвлекаясь. Учительнице отчего-то не нравились его отрастающие сзади пряди, которые она уже неоднократно грозилась отрезать сама. Одноклассники обсуждали фильмы и комиксы, которых не видел Виктор, тогда как они понятия не имели о том, что такое «флип», а «заклон» вызывал у них глупое хихиканье. И там впервые услышал фразу, которую затем ему часто повторяли: «фигурное катание — для девочек».
Он загибался и хирел, как цветок без солнца, и оживал только во второй половине дня, когда появлялась возможность сбежать на каток. Только приходилось возвращать домой раньше, чтобы сделать домашнее задание, иначе на следующий день пришлось бы остаться в «продленке» и не попасть во дворец вообще.
Еще ему нравилось словосочетание «Ледовый дворец». Куда больше, чем стадион или каток. Стадион вызывал воспоминания о спорте в общем, атлетах и футболистах, что было так далеко от сверкающего и изящного мира фигурного катания. Каток звучал уже лучше, но так думалось о неровно залитых школьных коробках или открытых катках в центре, где толпилась куча народу, большая часть из которых на коньках умела только стоять. Витя был далек от снобизма, еще даже не осознавая такого понятия, но хотелось, чтобы некая часть его жизни оставалась только для него и подобных ему. И он защищал ее по-своему, на вопросы одноклассников, куда он после уроков, гордо отвечая: «Во Дворец». В Питере их много, поди угадай в какой именно. А даже если и догадаешься о Ледовом, опять же, их несколько.
Однажды вечером к ним домой зашли Яков с Лилией. Родители аккуратно вытолкали Витю из кухни, попросив поиграть в своей комнате, и предложили гостям чай. Витя обиженно фыркнул и тут же устроился под дверью, прильнув к косяку ухом. Слышно было плохо, мешал работавший телевизор и мерно гудящий холодильник. Кажется, взрослые спорили. Зычный голос Якова перекликался с холодным тоном отца. Насколько Виктор понял, окончательную точку поставила мама — ее негромкие слова, сказанные особым тоном, часто оставались последними в любой дискуссии.
— Если он этого хочет, он будет заниматься.
На секунду стало тихо и послышался чей-то усталый выдох.
— Как скажешь, — ответил отец и, видимо, отодвинул стул, на котором сидел.
Витя едва успел сбежать в зал, как дверь распахнулась. Он успешно сделал вид, что заполняет прописи и вскоре вежливо попрощался с гостями. Чуть позднее, мама подозвала его, прикрыла дверь и усадила рядом с собой на кресло в углу. В тишине и темноте, она прижала его голову к груди.
— Вить, расскажи мне про каток.
— Про Дворец, мам.
Она тихо рассмеялась, так, словно понимала, что это слово значит для сына. И внимательно слушала, нежными пальцами перебирая и вправду уже слишком отросшие волосы.
В конце Витя добавил, что скоро будет клубное соревнование, среди «своих».
— Вот бы победить. Я уже почти все шаги знаю, правда. И аксель приземляю чисто, Яков Давидовыч подтвердит.
— Конечно, Вить. Если ты постараешься, у тебя непременно все получится.
И он уснул, убаюканный ее тихим голосом и теплом. А через неделю мама вела его по сугробам совсем в противоположную сторону от школы. Он удивленно смотрел на нее, но ведь это мама, она лучше знает куда нужно утром. Они пришли к Ледовому.
— Вить, ты взрослый мальчик, — мама присела на корточки, поправила ему рюкзак на плечах. — Во дворце строго до одиннадцати, Яша знает. Пообедаешь и бегом в школу, вторая смена начинается в час. Вечерняя тренировка со старшей группой в шесть. Я зайду за тобой после нее, один не уходи.
Виктор недоверчиво потер глаза. В старшей группе занимались те, кого отобрал Яков. Они участвовали в юниорских соревнованиях и готовились стать профессиональными фигуристами. Витя бросился к маме на шею.
Через два месяца он принес домой маленькую медальку, размером с пятирублевую монету. Легкая, алюминиевая, она ничего не значила, ее вручили на домашних соревнованиях, среди групп спорткомплекса. К ней даже ленточки не прилагалось, так, детям поиграться.
Но медаль была золотой. Первой золотой медалью Виктора Никифорова.

8 лет.


Однажды Яков Давидович отменил тренировку. Ничего удивительно, такое иногда случалось. Вите тоже приходилось их несколько раз пропускать: то свалится с противным гриппом, то в школе учительница пытается энергию активного и веселого мальчишки направить в полезное русло, заставив участвовать во всяких мероприятиях, в духе первого звонка (а ведь он почти третьеклассник!) или майских концертов.
Но он и так две недели провел на даче, под бдительным присмотром бабушки, изнывая от жары последних летних дней и от тоски. Да, там была пара прикольных ребят, с которыми можно весело пробежаться до местного пруда, но это не то. Витя осознавал, что скучает именно по родному катку, по друзьям и даже по Якову. А тот отзвонился, что занят.
Как же, как же. Всем в секции давно было известно, когда начинался балетный сезон. И чем быстрее надвигалась осень, тем реже тренер мог видеть свою жену дома. Но Витьке-то не нужно их видеть, ему бы ключ от катка и он скроется с глаз долой этой парочки.
Он прошмыгнул в Михайловку через задний вход, приветливо улыбнулся вахтерше, заверив, что по важному поручению Лили Дмитриевны, ну которая Барановская, и затерялся в коридорах. Он смутно помнил, где находились балетные классы по прошлым своим посещениям. Лилия как-то однозначно намекнула, что если мальчишка хочет добиться в фигурном хоть каких-то результатов, то должен начать с балета, мол, он развивает гибкость и грацию. В тот день особенно раздосадованный неудавшимся двойным тулупом, Витька, иногда резкий на язык, сообщил, что предпочтет заниматься на льду, где и собирается получать эти самые результаты. Со временем он извинился, осознав необходимость отработки элементов в балетном классе у перекладины, но фундамент их общения развалился еще на стадии проекта. Витя держался вежливо и отстраненно, а Лилия примирилась с его ершистостью и больше не лезла с советами. А иногда позволяла пользоваться домашней студией, за что он был ей крайне благодарен.
Продвигаясь в полутьме запутанных лестниц и закутков театра, он расслышал негромкую, почти робкую музыку. Любопытство повело его, ощутимо потянуло за нос и заставило подкрасться к дверям. Через замочную скважину отчетливо было видно только пианино у стены и тонкие девичьи пальцы, быстро, почти шутя скользящие по клавишам. Мелодия казалась очень знакомой, словно родной и он заслушался, притаившись у проема. Даже не заметил, как горячая рука жестко цапнула его за ухо и потянула наверх.
— Ты что тут забыл, партизан?
Витя почти рассмеялся. Удача снова улыбалась, пусть со стороны могло показаться иначе.
— Яков Давидыч, да я же к вам, хотел ключи от катка попросить.
— Заняться тебе больше нечем что ли? — проворчал тренер, отпуская. Поправил пиджак, застегнул на все пуговицы.
— Я ж только с деревни, соскучился, а вы гоните!
Видно было что-то в его словах, искреннее, раз Яков довольно хмыкнул под нос и подтолкнул его по направлению к выходу.
— Ладно, орел, убедил. Пойдем посмотрим, не разучился ли ты прыгать за лето.
— Вот еще! А вы слышали, что играло? Знакомо вроде, а вспомнить ну никак.
Мужчина пожал плечами.
— Шопен может, из учебного, наверное. А что, Настасья играла?
Витя помотал головой. Сестра когда-то закончила музыкалку по классам сольфеджио и фортепиано, но с тех пор бросила диплом куда-то за шкаф и не притрагивалась к пианино, теперь смиренно собиравшему пыль в зале и ставшему подставкой под цветы.
— Просто слышал когда-то. Может, показалось, — ответил Витя и собирался выбросить все лишнее из головы, уже в мыслях находясь на льду. Только Яков заинтересованно взглянул на него.
— На катке слышал?
— Да. В основном, как раз там.
Тренер промолчал. Хлопнул по плечу, как иногда делал перед сложным прыжком, в духе «Не боись, прорвемся» и пошел к машине. Витька в недоумении помчался за ним.

***

9 лет.


Возвращаясь однажды вечером домой, Витя слушал музыку в недавно подаренном то ли на Новый год, то ли на День Рождения плеере. Подпевал вполголоса прилипчивому мотиву попсы, и пинал попадающие под ноги снежки и ледышки. На улице стояла удивительно теплая для января погода, и, хотя снег все не таял, Витя с облегчением стащил с головы шапку, наслаждаясь прохладой. Взволнованно придумывал планы на грядущие выходные, папа обещал купить билеты в цирк на последние новогодние представления.
— Девочка, подожди!
Витя недоуменно вытянул один наушник из уха и огляделся. Рядом никаких девочек не было, и, пожав плечами, он хотел продолжить путь, когда его кто-то дернул за плечо.
— Да подожди же, кричу ведь, — возмутился незнакомец. Он дышал часто, запыхавшись, и застегивал темную куртку до горла, очевидно, замерзая.
Витя нахмурился, тревожно осматривая улицу на предмет других людей. На часах еще не настолько поздно для того, чтобы родители опасались отпускать его одного, но вокруг по-зимнему темно. Прохожих также не наблюдалось. Его волнение заметили.
— Не бойся, я ничего не сделаю. Я турист, из Москвы сам. Слушай, меня должен друг встретить, договорились у Банковского моста, где грифоны с такими золотыми крыльями. Я их только один раз видел, днем, и теперь по темени найти никак не получается. Не подскажешь куда идти хоть?
Виктор расслабился. Как коренному петербуржцу, ему приходилось сталкиваться с подобным каждое лето. Регулярно иногородние школьники и иностранцы выцепляли необычного на вид мальчишку и приставали с вопросами, не всегда на русском. Обычно это проходило весьма забавно. Он развернулся, указывая направление:
— Пройдите до набережной, тут совсем не…
И его обхватили сзади за шею, другой зажав рот, преградив доступ к воздуху. Виктор отбрыкнулся, попытавшись прицельнее пнуть, прикусил чужую ладонь, но в следующий момент его ударили в затылок чем-то тяжелым. Тело в раз потяжелело, двигаться стало невероятно трудно и замутненным взглядом он увидел, что его тащат к припаркованной машине. Он еще раз попытался вырваться, но, казалось, его трепыхания мало помогали. Рот все еще крепко зажимали и закричать не получалось. Мысли лихорадочно прыгали в голове, но ничего путного не приходило так сразу на ум. Когда похититель открыл дверь салона, Витя приготовился к рывку. Но неожиданно мужчина покачнулся, словно на него кто-то набросился сзади. Рука, удерживающая мальчика дернулась вниз, выпуская. Виктор бросился в сторону, отбегая, и только потом позволил себе оглянуться.
На руке туриста повисла огромного размера черная собака, непрерывно рыча и скалясь, но не разжимая зубов. Она мотала головой из стороны в сторону, трепала куртку и руку под ней и даже не думала отступать.
Витя прекрасно понимал, что должен немедленно бежать. Затеряться в подворотнях и дворах, забежать в людное место и позвонить родителям. И стоял на месте.
Наконец мужчина сориентировался и пнул собаку изо всех сил, так, что та отлетела на полтора метра в сторону, с куском ткани в стиснутых клыках. В ярости от боли, он надвигался к ней, разом забыв о мальчишке. И тот, сам шалея от глупости и храбрости, бросился сначала к поребрику, хватая брусчатую плитку, затем к мужчине, обрушивая ее на чужую голову.
Виктор не стал дожидаться пока тот придет в себя (если придет), схватил псину за шкирку, поднимая и, ухватив за подраный ошейник, бросился к станции метро, спасительным синим огнем горящую вдали. Задыхаясь, проскользнул через прозрачные дверцы, и только услыхав гневный вопль «Сюда с собаками нельзя!», остановился и рассмеялся. От души, вытирая слезы на глазах одной рукой, другой он прижимал к себе скулящего пса. Улизнув от переполошившихся вахтерш, он подошел к первому же человеку в форме на станции, и, с абсолютно искренней мольбой в голосе, попросил закрыть глаза на нарушение правил.
В вагоне он рассмотрел свой трофей. Пес оказался не взрослым кобелем, а еще подростком. Невообразимо лохматый и грязный, он доверчиво жался к его ноге. Не видя собственными глазами безобразную сцену минут пятнадцать назад, Витя в жизни бы не поверил, что этот плюшевый зверь может кого-то тронуть.
Он вытащил телефон и позвонил матери. Та всегда умела слышать стоящее за словами и давать ценные указания.
— Вить, у тебя тренировки дважды в день, учеба. Еще и собака. Сдюжишь ли?
Виктор уже все решил. Мама в трубке тяжело вздохнула и он почувствовал, как покачала головой.
— Смотри, на тебе будет.

9 лет.



У Виктора все меньше и меньше оставалось свободного времени. Ранний подъем с утра, прогулка с Маккачином, который радостно помогал проснуться. Завтрак и круговерть тренировка-школа-тренировка. Еще необходимо было успеть как-то выполнить домашнюю работу, учителя продолжали считать только смерть достаточно уважительной причиной для неподготовки к занятию. Но к всеобщему удивлению, собака только помогла Вите, став своеобразной отдушиной. Тем единственным временем, когда он мог позволить себе расслабиться. Хотя к вечеру сил не оставалось вовсе, у него было легко на душе.
И все же хотелось иногда общаться не только с псом, но и семьей. Сестра готовилась ко вступительным экзаменам в институт и с ней стало трудно общаться. Отец все чаще проводил время за компьютером или на телефоне, дела в проектировочной фирме хлынули волной и он отчаянно пытался ее обуздать. А мама стала казаться настоящей кудесницей. Не как тогда в детстве, потому что все знала и все умела, а сейчас – за то, что находила время для каждого. Приносила бутерброды и кофе сестре, помогала отцу с утра отыскать тот самый голубой галстук и необходимые ключи. Неизменно приходила каждый вечер в спальню к Вите, гладила волосы и желала спокойной ночи. Привычка настолько въелась в него, что Виктор физически не мог уснуть, не услышав эти волшебные два слова. Вдали от дома, на сборах, он тихонько их говорил в подушку и улыбался.
Так что ее дня рождения он дожидался с нетерпением. Заранее купил подарок на свои первые выигранные на областных соревнованиях деньги и спрятал в нижнем ящике шкафа, надеясь, что маме не придет в голову наводить порядок в его комнате. С утра он нашел на кухне список продуктов, а раз так, видимо, вечером накроют стол. Даже на катке не удалось до конца унять нетерпение. И на удивление товарищей, он не собирался задерживаться дольше положеного, не сегодня. Виктор уже развязывал коньки, когда Яков махнул рукой, подозвая:
- Никифоров, Попович и Бабичева, в тренерскую.
Милка, мелкая бойкая девчонка, на пару лет младше его с Гошей, присоединилась не так давно к клубу. Приехала с родителями из Красноярска и сразу же очаровала хмурого Фельцмана до той степени, что он забрал ее в свою личную группу. Единственную из всех девочек, которыми обычно занимался другой тренер.
Яков смерил детей оценивающим взглядом и прокашлялся. Затем ткнул в календарь.
- Осенью в Москве пройдет детское первенство. У вас, - он кивнул на мальчишек, - уже есть областные награды, вы проходите автоматически. Мила, пойдешь летом на питерские городские. Затем я вас натаскаю на Москву. Будете у меня третий разряд открывать.
Витя переглянулся с Поповичем. Они занимались не так много, всего два года. По меркам фигурного катания, начали кататься безобразно поздно, в шесть. И тут – разряд?
Виктор переодевался в каком-то заторможенном состоянии, механически складывая вещи в рюкзак и прощаясь с друзьями. Осознание накрыло только на улице.
Разряд же! Первый шаг к профессиональному фигурному катанию! Всего три юношеских, затем еще второй и первый взрослые и кандидатский, а потом мастер спорта.
По правде говоря, Витя даже не задумывался о своей карьере. На дурацкие вопросы в духе: «А кем хочешь стать, когда вырастешь?» отвечал невпопад, отмахиваясь и отшучиваясь. Но когда перед его глазами возникла подобная картина… Чтобы он, мальчишка, в настоящие спортсмены? И он будет участвовать в национальных, а может и международных соревнованиях?! И уже на него будут смотреть такие же, как и он сам, ребята по телеэфиру.
Он вытер о джинсы вспотевшие ладони. Он хотел – Боже, как он хотел! – всего этого. Лишь раз представив, на миг допустив, что подобное может оказаться правдой – он вдруг обнаружил в себе огромное, обжигающее желание воплотить мечту, добиться, сделать ее былью.
И сорвался с места, бросился бегом к дому, лишь бы скорее, скорее рассказать, поделиться! На одном дыхании забежал на шестой этаж, позабыв про лифт. Влетел в квартиру, не раздеваясь проскользил по паркету в мокрых сапогах и заглянул на кухню. На столе лежали разложенные продукты, в раковине размораживалась рыба. Нахмурившись, Витя стянул куртку и обошел квартиру. Отец еще на работе, Настька наверняка у репетитора – привычная картина. А мама задерживалась.
Он почувствовал легкую обиду. И стоило так торопиться, если никто еще не собрался? Впрочем, навряд ли мама ушла далеко, может чего нехватало и она пошла до рынка?
Маккачин сонно приподнял ухо и вышел из Витиной комнаты поприветствовать хозяина. Мальчишка потрепал его по голове и обнял, уткнувшись в шоколадную шерсть. Жарко прошептал, глядя во всепонимающие глаза друга:
- Макка, а ты знаешь, я решил – я стану фигуристом. Настоящим. Какие на чемпионатах мира катаются. Вот.
Пес согласно тявкнул. Конечно, мол, куда ж ты денешься?
Виктор прилег на диван в зале, затянул к себе Маккачина и приготовился ждать. Часы тянулись медленно, за окном разгорелся малиновый закат и постепенно затух. От нечего делать Витя залез в ютуб, начав просматривать чужие детские прокаты. Прикидывал, какие элементы для разряда ему необходимо отшлифовать и разучить, а какие сойдут и так. Три одинарных: аксель, конечно, тулуп и сальхов. Можно для подстраховки взять флип, он тоже неплохо получался на последних тренировках. Над каскадами опять же подумать.
Когда в двери, наконец, загремел ключ, Витя обрадованно вскочил, потревожив прикорнувшего пса, но тут же сел обратно. Вернулась сестра.
Настя шустро осмотрелась и вытянула из пакета букет алых астр. Сбегала за вазой и поставила на подоконник. Сменила пуховик на симпатичное платьице, поправила аккуратные косички. И только тогда подсела к брату, чуть потеснив парочку на диване.
- Не звонила?
Витька покачал головой. Макка тихонько провыл и положил голову ему на колени.
Через час Настасья не выдержала. Набрала маму, недовольно нахмурилась и отзвонилась отцу. Тот ответил не сразу, после нескольких томительных гудков. Сестра начала гневно его отчитывать, но тут же умолкла, ее рот беспомощно раскрылся и сама она в раз побледнела. Коротко взглянула на Витю и бросилась в другую комнату, заперла дверь. Дальше вела разговор уже на повышенных тонах.
Только Виктор успел. У него всегда был тонкий слух, даже через три стены он различал бурчание телеведущей на кухне или грохот лифта на первом этаже. С легкостью подслушивал разговоры, не предназначенные для его ушей. Запросто помнил на слух тексты песен или иностранные фразы.
И слабый шепот он тоже успел услышать. Сбили на пешеходном переходе, водитель скрылся. А «скорая» не успела. Скончалась на месте. «Еду на опознание».

***

В каком-то забвении они с сестрой молча поужинали бутербродами, напились обжигающим чаем и уснули на все том же диванчике в зале. Прижались друг к другу, как когда-то очень и очень давно в полузабытом детстве, и слушали чужое дыхание.
Внутренний будильник разбудил Виктора привычно рано. Позевывая, он умылся, оделся и выгулял собаку. Вернулся домой и присел за кухонный стол. Только в этот момент его настигло ощущение неправильности, нереальности происходящего. Обычно к его приходу на столе стояла чашка чая с молоком, легкий завтрак, а теплые руки задорно трепали волосы на макушке. Шершавые губы целовали лоб и желали доброго утра.
В квартире стояла тишина. Неуловимо пахло астрами, любимыми мамиными цветами. Витя приоткрыл дверь в родительскую спальню, посмотрел на заправленную кровать, говорящую, что отец дома не ночевал, и ушел к себе. Плотно закрыл дверь, прислонился к ней затылком и сполз на пол. Уткнулся в колени и крепко-крепко прижал ладони к горящему лицу.
Он давно не плакал, уже много лет как. С детского садика, в который ходил всего-то полгода, пока не начал болеть и у мамы не кончилось терпение лечить его бесконечные простуды. Но и за этот короткий срок ему успели вбить в голову, что мужчина не должен никому показывать слез. Мама, услышав о таком впервые, возмущенно фыркнула: «Плачут те, кто сильно чувствует. Если все вокруг черствые бараны, не нужно им уподобляться». Таким образом Виктор пришел к компромиссу – реветь можно наедине с самим собой.
Витя выплакал все слезы и, казалось, даже больше, но к тому времени, как из поселка приехала бабушка, он успел еще раз умыться. И зачесать неряшливую челку, чтобы она немного прикрывала опухшие глаза. Попытался улыбнуться, принять вид милого внука, который рад ее видеть. И был благодарен, когда на жалкую попытку не обратили внимания, стиснули в жестких объятиях, до боли сильно.
Вернулся отец. Выглядел он лучше неумело притворявшегося Виктора, но хуже, чем упрямо сжавшая губы и стойко держащаяся Настька. Кивнул и виновато посмотрел на тещу, разливавшую всем чай с ромашкой. Та выдохнула и протянула ему чашку, присаживаясь рядом. И сказала, совершенно спокойно и обыденно:
- Да-а, не ожидала я, что мне придется дочь закапывать раньше, чем саму в гроб сложат.
И столько в ее мутно-синих глазах оказалось принятия, понимания, что Витя вздрогнул. Эти слова старого человека, примирившегося со скорой встречей со смертью, но скорбящего о том, что не его первого забрала безносая, звучали слишком просто и оттого жутко.
Настя рядом беззвучно заплакала, болезненно цепляясь белыми пальцами за бока пузатой рыжей кружки. Виктор нет. Уже не мог.

9 лет.



Виктор умывался, все еще чувствуя себя разбитым. Опухшее лицо наверняка напугало бы своим отражением, а ноги отказывались сделать хоть шаг, отзываясь ноющей болью каждое мгновение. А на душе кошки не скребли, нет, резали стальными когтями края сердца, разрывали изнутри клапаны и заполняли артерии жгучей кислотой, от которой тянуло мышцы и резало глаза. Но Маккачин уже проснулся и, несмотря ни на что, хотел гулять и есть. Виктор помнил — пес на нем. И хоть разверзнись земля, а слово, данное самому близкому другу, своему верному мохнатому защитнику и товарищу, необходимо держать.
Возвратившись домой, он по привычке подхватил спортивную сумку и замер у входной двери, поняв, что именно сделал. Пальцы проехались по шершавой лямке вниз и почувствовали через плотную ткань твердость лезвий коньков. Все внутри продолжало просить и уговаривать остаться, не тревожить свежие раны, позволить им затянуться в спасительном одиночестве. Он бы хотел.
Но не мог, ведь он дал еще одно обещание. Не высказанное вслух, никогда не произнесенное им самим, но с него взяли зарок, поверили в него и Виктор взял на себя эти обязательства. Его не было во Дворце уже неделю. Яков не звонил — очевидно, знал новости и не тревожил. Поначалу решение тренера казалось правильным и он чувствовал признательность. Однако теперь подуспокоился и задумался.
Семь дней — очень приличный срок. Если пропустить больше — мышцы отвыкнут от нагрузок, тело забудет вызубренные, вымученные каждодневным упорным трудом движения. А в сентябре чемпионат. Витя хорошо знал — спорт не ждет опаздывающих. Не поедет сейчас — тут же придут другие, займут то, что могло бы достаться ему и: «Прощай, Никифоров. Передавай привет школьному катку, а у нас тут занимаются профессионалы». Внутренний голос обладал интонацией Якова. Маккачин вертелся возле ног, не понимая причин заминки хозяина, в конце уселся рядом и пристально посмотрел черными глазами-бусинками на Виктора. Витя в нерешительности протянул руку к куртке и услышал негромкий, словно подбадривающий лай. Пес знал установленный порядок: сейчас хозяин подхватит рюкзак и сумку, накинет ветровку и умчится до обеда, а после будет вкусно пахнуть морозцем и металлом.
Мальчишка робко улыбнулся. Маккачин понимал, что Вите нужно не хуже, чем он сам. Ему было больно, очень, но основной приступ прошел и необходимо встать на путь к выздоровлению. Виктор задыхался дома: от беспросветной тоски, наполнившей воздух, от печали, притаившейся по темным углам, скорбных взглядов и завешенных зеркал. Даже смотреть не мог на приготовления и черные ленточки. Его раздражали подобные ритуалы. Да, ему плохо и остальные скорбят вместе с ним, но к чему выставлять это напоказ? Кичиться, словно о таком необходимо знать всему миру.
На волне приподнимавшегося в душе недовольства, как на трамплине, он схватил вещи, потрепал по шерстке довольно замахавшего хвостом пса и выбежал из квартиры. На льду его, наверняка, заждались.

***

Осенью в Москве Виктору стало неловко. Вокруг сновали дети, в основном, семи лет, кто-то даже чуть младше. Он и Гоша, третьеклассники, вытянувшиеся за лето, разительно выделялись на их фоне. Милка честно пыталась их подбодрить, хотя сама мандражировала не меньше. Шутила, что зимние парни, как особо важные гости, должны приходить на праздник позднее.
Вскоре появился еще один повод для смущения — почти все юные фигуристы оказались девочками. Витя никогда не обращал внимания на то, сколько спортсменов из Дворца занимались катанием, а сколько — хоккеем. Сейчас же разница стала очевидна. Списки выступлений девушек почти в четыре раза превышали юношеские. По этой причине их пропустили вперед, хотя Яков и бурчал под нос, что открывать соревнования положено леди.
Виктор вытянул шестой порядковый номер, Гоша — четвертый и после разминки они расположились на сидениях. Недовольно хмурились, так как оба предпочли бы отстреляться поскорее, вместо того чтобы дожидаться своей очереди и изводить нервы друг другу. Яков снисходительно посмеивался, наблюдая за их бледными лицами. Даже расщедрился на объятия и торопливый гордый шепот: «Вам они не конкуренты».
Когда прозвучала музыка и первый участник начал программу, до Виктора постепенно дошло, о чем именно говорил тренер. В родном Ледовом мальчишки привыкли, что они самые младшие на льду и все вокруг катаются во много раз дольше, соответственно, сильнее и аккуратнее. Милка очень быстро стала своей в доску и не воспринималась как кто-то ниже уровнем, да и требования к женскому катанию стояли иные. И теперь Виктор в первый раз осознал, что в сравнении, наверное, он катается лучше. Гораздо.
Звучали фамилии участников и различные города, которые они представляли. Прогремел родной Петербург и Попович встал. На самом деле, стоило бы посмотреть его выступление, но Витька и так достаточно на него насмотрелся во время тренировок. Если бы появилась необходимость, откатал бы и Гошину программу и Бабическую за компанию, настолько часто они мелькали перед глазами. Зато баллы он услышал отчетливо — на восемнадцать выше прошлого лучшего результата. Украдкой глянул на Фельцмана, который отнюдь не выглядел удивленным. Витя припомнил всю колоннаду кубков, которые стояли в стеллажах на входе во Дворец и резко захотел рассмотреть их поподробнее — затесалась уверенность, что среди них он найдет не один всероссийский, может и мировой. Яков внезапно открылся с другой стороны: не старый добрый знакомый, почти приятель, неотделимый в его голове от питерского катка, а кто-то больше и выше. Значительнее.
— Дядь Яш, а ты многих чемпионов тренировал, да?
Фельцман недоуменно взглянул на ученика, который чуть ли не в первый раз так фамильярно обратился к нему на стадионе. А потом лихо, задорно улыбнулся, так, словно скрывал какой-то секрет.
— Если повезет, еще парочку воспитаю.
Никифоров серьезно кивнул. Конечно, а как иначе? И, под звуки собственного имени, искаженные громкоговорителем, отправился на лед.

***

Возвращались уже утром, только-только с поезда, чертовски усталые, зато с медалями. Никифоровским золотом игралась Милка, а Гоша сравнивал собственное серебро с аналогичным за женские выступления. Ругался на четыре балла разницы, на что Витька посмеивался, мол, рановато тебе, Гошенька, подрасти надо, а потом уж о наградах думать. Яков зевал за рулем и вполголоса строил планы, не слишком понимая, что делает это вслух.
— На январский всех троих отправлю. Как раз перед Чемпионатом Европы стариков потрясти успеем. Пусть полюбуются на молодую кровь.
Ребята осовело кивали, пытаясь не уснуть друг на дружке. Когда Витя наконец попал домой, он нашел в себе силы включить ноутбук и, пока тот загружался, сделать марш-бросок до холодильника. Ответил на сообщения в приложениях, похвалился сестре по «контакту» и, в свою очередь, поинтересовался, как у нее дела в институте, а затем увидел письмо на электронной почте. Лилия иногда скидывала ему мелодии для программ, по большей части, классику. Почему именно ему, а не напрямую мужу — Виктор не знал и не старался особенно узнать. У взрослой женщины могут быть свои причуды. Поставив музыку фоном, он собирался переодеться и с чистой совестью заснуть до вечера, но она увлекла его, заставила прислушаться. Невольно Витя представил как будет под нее кататься, отметил, что тут ритм ускоряется и неплохо бы сделать выход из вращения, а здесь — эффектный прыжок.
И следующим утром подбежал с записью к Якову, успев его поймать до начала тренировки. Попросил прослушать.
— Лиля дала, да? — скривился мужчина.
— Да не важно, Яков Давидовыч, давайте возьмем!
Витя будет просить, хоть вплоть до зимы станет бегать и ныть. Именно под эту мелодию он видел свой прокат, даже костюм начал продумывать. Она что-то цепляла в его душе, простая, по сути, вальсовая аранжировка.
Фельцман, тем временем, заглянул в планшет, и, видимо, нашел что-то забавное в интернете.
— Ну коли так уверен, то бери, боец, — усмехнулся он, а в следующую секунду нагнулся и пристально всмотрелся в глаза мальчишки. — Но если берешь серьезную музыку — должен и откатать соответствующе. Нет ничего хуже падения под классическую скрипку.
И они взялись за программу. Поставили ее весьма быстро, все же выбор музыки из уже готовых, обрезанных под определенное время, здорово упростил задачу. Дальше стоял вопрос техники: отшлифовать до филигранной точности каждый элемент, каждый прыжок. Под конец ноября Виктор мог насвистеть ритм и под него исполнять.
Однажды появившаяся в Ледовом Барановская присмотрелась к прокату и покачала головой: «Совсем плохо». Витя не обратил внимания, она всегда так говорила. Не помнил еще ни разу, чтобы ей пришлись по вкусу чьи-то выступления. Лилия, помня о давнем уговоре, поправлять его не спешила.
А затем пришла еще раз, в обеденный перерыв. Пристроилась на диванчике в углу, скрестила руки на груди, всем видом давая понять, что ее не стоит трогать. Юные фигуристы пожали плечами и, подключившись к чьему-то ноутбуку, настроили телетрансляцию одного из этапов Гран-При. Взрослые выступления «Skate Canada» они уже пропустили, так что посмотрят в выходной, а вот юниорские начинались с минуты на минуту.
Виктор с первых же мгновений узнал музыку. Плавные переливы пианино, вскоре словно возносящиеся к небесам, и робкая скрипка, вплетающаяся в сложный узор.
— Вить, это же..! — воскликнула Бабичева, и они с Гошей уставились на друга.
— Знаю! — потрясенно воскликнул он, не отрываясь от экрана.
Небольшой мальчишка на льду в светлом костюме свивался с нотами в одно целое. Позорно упал на первом прыжке и тут же вновь взлетел следом за протяжной мелодией, протягивая ей руку и скользя навстречу. Тончайшие жесты рук в белых перчатках переплетались с историей, повествовали языком тела и, казалось, ничто не сможет их разлучить. Виктор видел не молодого фигуриста, а кого-то из позапрошлого столетия, танцующего в балетном зале под живую музыку, сжимая в объятиях прелестную даму. Штрафное касание во время второго прыжка показалось удивительно уместным, словно так требовалось по задумке, точно он ласкал холодный лед. И как бы в насмешку над прошлыми ошибками поднялся в каскаде, с алмазной точностью и одновременно небрежностью, подчеркивая, как мало ему требуется усилий для сложнейшего элемента.
Только застынув в финальной позе, словно вынырнув из забытья, спортсмен вновь стал простым мальчишкой. Смущенно и радостно улыбнулся в камеру, раскланялся трибунам и сбежал под крылышко тренера, получать заслуженные оценки.
А Виктор единовременно понял почему смеялся Яков, услышав о музыке, и чем так недовольна Лилия в его прокате. Действительно, оказывается, мало программу откатать — ее нужно прожить. Только тогда она заиграет всеми красками, увлечет каждого зрителя, от первого ряда на арене, до последнего пацана в крохотном буфете с ноутбуком на коленях. Никифоров спиной чувствовал прожигающий в нем дыру взгляд балерины и рассмеялся. Есть, дядь Яш, есть кое-что похуже падения под скрипку. Японский юниор недавно доказал это всему миру.

Выкладки в режиме онлайн тут: ficbook.net/readfic/5478250

@темы: Юрцы на льду, Тексты, Немного иначе